САМЫЕ ЛУЧШИЕ ДРУЗЬЯ - бессребреники П О Э Т Ы!
В поэтическом творчестве «поэтов мысли», конечно, нет отвлеченных абстрактных систем, и тем более философской дидактики,
– никакая поэзия не может, не перестав быть ею, служить средством для выражения отвлеченных мыслительных схем, хотя поэтический талант порой лишь облекает в стихи то, что рождается работой мысли, – он как бы «примиряет» ум с художественным творчеством, оправдывает его попытки (и претензии) на выражение истины.
У таких поэтов художественные образы несут другой смысл и имеют другое значение, чем это бывает обычно, им ...
в каждом шорохе растенья
И в каждом трепете листа
Иное слышится значенье
, Видна иная красота!
(А.К.Толстой)
У них художественный образ, не лишенный поэтической яркости и лирической музыкальности (т.е. самодовлеющего значения), выступает как определенный символ отвлеченной мысли, двигающейся к постижению глубин мироздания.
Поэтому самое незначительное впечатление сейчас же переходит в размышление, дает им свое умственное отвлеченное отражение и в нем как бы растворяется, порождая своеобразное эмоциональное состояние ума – «импрессионизм мысли» (Вл.Соловьев).
У таких поэтов творчество, схватывая разнообразные впечатления, моментально придает им всеобщий характер, обобщает их в форме рефлексии, но рефлектирует, так сказать, внутри себя.
Творчество таких поэтов характеризует гармония между чувством и мыслью, вдохновением и осознанием; их муза – муза поэзии и муза мысли одновременно; ему не чужда ни эстетичность, ни правдивость, поэтому доступно ощущение «запредельного», «невыразимого», оно приближает к тем сторонам бытия, за которыми скрыта его «живая тайна», заставляя сердце биться «на пороге как бы двойного бытия».
Поэт умеет в частных явлениях увидеть знаки общей сущности, он умеет читать эти знаки и понимать их смысл, выразить их на «крыльях поэтического вдохновения»; он в праве сказать о себе:
Я загораюсь и горю,
Я порываюсь и парю
В томленьях крайнего усилья,
И верю сердцем, что растут
И тот час в небо унесут
Меня раскинутые крылья.
(A.A.Фет)
Полет фантазии у таких поэтов не преступает меры правдоподобия каким-то удивительным образом.
«Поэт-философ», охватывая своим творчеством одновременно два мира, становится своеобразным посредником между ними. (Ему удается воздать «кесарево кесареви, а Божие – Богу».)
Вот почему он есть не только «жрец прекрасного» (Пушкин), но и жрец «мировой тайны» (Ильин). Последнее особенно важно, потому что, «если нет тайны и ее бессознательно-созерцательного вынашивания, – то нет и художника, нет и искусства, а есть лишь их праздная и соблазнительная видимость.
Ибо искусство родится из таинственных недр мирового бытия» . Из этих недр, добавим мы, рождается и философия.
Живя на грани «двойного бытия», поэт внемлет и в грохоте морской пучины, и в шепоте весеннего леса, и в «светлости осенних вечеров», и в «криках сельских пастухов», – и на всем он видит печать иного мира, в котором есть своя любовь, своя душа и свой язык.
Перед тайной этого мира он и себя сознает лишь его «грезой», что вселяет в него чувстве единения с ним:
Как будто волею всезрящей
На этот миг ты посвящен
Глядеть в лицо природы спящей
И понимать всемирный сон.
Для поэта его творчество становится самооткровением окружающей его реальности, возвышающимся над противоположностью между человеком и миром (познающим субъектом и познаваемым объектом, если говорить в терминах философии), а в основе этого самооткровения лежит художественное вдохновение, суть которого связана с творческим созерцанием.
Последнее сопутствует и любому философствованию, всякому философскому умозрению: ведь, «созерцающий, не задерживаясь взором на поверхности явлений (хотя видит и эту поверхность), не просто наблюдает «обстоятельства» (быт!), а и скрытые за ними существенные «обстояния» (бытие!)»
Но если для философии творческое созерцание есть обязательное условие, то искусство (поэзия) может в каких-то своих проявлениях, что называется, обойтись без него. Правда, в таком случае его результаты, как замечает Ильин, будут жить лишь в двух измерениях:
-все увидят только «осязаемое тело и выглядывающий из него чувственный, земной образ» – не более, потому что созданному образу нечего будет сказать.
«Поэту-мыслителю», повторяем, всегда есть что сказать – и это «что», как и для философа, касается его понимания сущности бытия (природного, человеческого, космического), жизни и смерти, добра и зла, любви и ненависти, назначения человека в мире, тайны времени.
Эти вопросы волнуют и философа с той только разницей, что, если он мучительно и долго добирается до их сути по ступеням умозаключений и нередко вынужден признать: «Как беден наш язык! – хочу и не могу», то поэт способен лишь «шепнуть о том, пред чем язык немеет», чтобы приблизиться к лежащей за ними тайне. Он «дочувствывает» до истины, потому что ему доступны все краски мира, потому что для него нет мелкого и ничтожного, потому что он может «опуститься» до пустяка – и все это, став предметом вдохновения, начинает играть и сверкать в лучах его таланта, раскрывая вдруг свой, совсем «не пустяковый» смысл.
Его «крылатый слова звук» хватает на лету и «темный бред души, и трав неясный запах», поэтому переживание и явление живут «соединенно», слитно, согласно. (Хотя случается, что «в общем хоре душа не то поет, что море и ропщет мыслящий тростник».) Окрашивая мир страстностью своего вдохновения, поэт достигает его более всестороннего постижения: возможности разума усиливаются способностями чувств охватить мир во всем его разнообразии. Страсть, озаренная разумом, приобретает силу духовной очевидности, в свою очередь разум, насыщенный страстью, – силу глубокомыслия.
Так возникает особая форма миросозерцания – «философия-поэзия», которой сила мышления приумножается силой воображения, и – наоборот.
Это, с одной стороны, наполняет философское знание о мире и человеке богатством не охватываемых умом «жизненных окраин» мировоззрения, а, с другой стороны, придает поэтическим образам глубокий смысл, подводя к границам «запредельного», что превращает «поэта мысли» в прозорливого пророка,
- которым он становится не потому, что предсказывает будущее (хотя возможно и это), а потому, что через его творчество «прорекает» свою сущность сам мир (космос, природа, человеческое «Я»), потому что он в силу этого становится «эхом» мирового бытия и все, проговоренное им, воспринимается как мудрое откровение. Его творчество становится «рупором», через который вселенские стихии начинают говорить
Понятным сердцу языком,
Твердят о непонятной муке,
И ноют, и взрывают в нем
Порой неистовые звуки.
(Ф.И.Тютчев)
Поэзия делает для человека мир эмоционально окрашенным, а знание о нем – переживаемым и потому своим, т.е. доступным и принимаемым (или отвергаемым). В этом смысле ее можно назвать, как предлагает исследователь фетовской поэзии Б.Н.Никольский, прикладной философией:
-она приобщает человека через понятные ему образы к глубокому постижению бытия, к философскому его осмыслению.
Речь идет не о двух каких-то различных знаниях о мире («философском» и «поэтическом»), – речь идет о знании, являющемся результатом и осмысления, и переживания («дочувствования») одновременно; речь идет о том, что представление о мире в понятиях (философия) и в «ощутительных образах» (поэзия) есть по своей сути различные проявления одного и того же, и потому дополняют друг друга. «Если вселенная имеет смысл, – писал Вл.Соловьев, – то двух, противоречащих друг другу истин – поэтической и научной не может быть»6 . Поэзии свойственно метафизическое восприятие природы, которая включает человека в свой круговорот, наполняет его жизнь символами-образами, придающими значительность его повседневной жизни и ощущение причастности к великим тайнам вселенной:
Когда волнуется желтеющая нива
И свежий лес шумит при звуке ветерка,
И прячется в саду малиновая слива
Под тенью сладостной зеленого листка;
<…>
Тогда смиряются души моей тревоги,
Тогда расходятся морщины на челе,
И счастье я могу постигнуть на земле,
И в небесах я вижу Бога.
(М.Ю.Лермонтов)
Природа в изображении поэта (как и философа) есть «не слепок, не бездушный лик», а проявление некоторой духовной сущности мира; поэт уверен – «и под личиной вещества бесстрастной везде огонь божественный горит». При этом собственная внутренняя жизнь ощущается поэтом как входящая в природное бытие, как реализующаяся в полную меру настолько, насколько его душа способна понимать этот язык. Другими словами, хотя природа в поэзии живет своей жизнью, но эта последняя сродни жизни человека, ибо у нее с ним один корень – всемирное бытие, отблеском, тенью которого он и она являются. Анализируя с этих позиций поэзию Ф.И.Тютчева, Франк замечал: «скорее здесь можно было бы усмотреть «не одушевление космоса, а, так сказать, космизацию, души, перенесение на личную жизнь категорий космического порядка».
Таким образом, поэтические образы природы выражают не просто настроения поэта, а причастность его к природному бытию, а сам поэт лишь выявляет духовную связь между собой и им. Конечно, именно это делает и философ, но поэту вселенная открывает свои тайны охотнее, чем мудрецу, потому что: Природа не для всех очей Покров свой тайный подымает: Мы все равно читаем в ней, Но кто, читая, понимает? – Поставив так вопрос, поэт Веневитинов отвечает:
«Лишь тот, кто с юношеских лет был пламенным жрецом искусства». Стихия природы, как и человеческие страсти, не постижима одной мыслью, – требуется художественное вдохновение.
Но, как поэт-философ, Веневитинов убежден в объективности поэтического воззрения на природу, в действительной, а не в воображаемой ее одушевленности и красоте. Это избавляет его от раздвоения мысли и чувства, согласует ум и вдохновение.
Отдельные проявления духовной жизни человека, занимающие поэта-философа, есть для него символы великого космического целого: весеннее небо и осенние тучи, гроза и тихая ясность, день и ночь, яркий полдень и предрассветное утро, шум леса и рокот моря, жизнь и смерть – все это становится предметом художественного описания не в своих частных, случайных выражениях, а как проявление единого макрокосма, вмещающего тайны и вселенной, и земной жизни, и человеческой души.
При этом предметом художественного описания становятся не только величие и красота природного мира, но и то, что его вдохновение вдруг увидит под его «златотканным покровом» – темный корень мирового бытия, его хаотическую иррациональность, отрицательную беспредельность, бездну, если говорить философским языком. Поэтому он иногда вынужден сказать себе;
«О, бурь заснувших не буди; под ними хаос шевелится...». – Об этом вся поэзия Ф.И.Тютчева, об этом поэзия М.Ю.Лермонтова с ее борьбой небесных и земных устремлений человеческой души, об этом «поэзия ночи» А.А.Фета, поэзия жизни и смерти А.А.Голенищева-Кутузова, поэзия Я.П.Полонского с ее противопоставлением прекрасного, в котором жила муза поэта, темной глубине жизни, где сплетаются корни болотных трав «подобно тысяче живых зеленых змей».
В таком толковании связи природного мира и человека поэзия, повторяем, наиболее близко подходит к философии, – собственно это и есть философия, сказанная языком поэзии, философская метафизика, выраженная через поэтические образы, воплощающие тот высший смысл бытия, который философ обосновывает в понятиях, убежденный в истинности своих логических построений.
Здесь уместно привести высказывание Вл. Соловьева о сути искусства вообще и поэзии в частности: «Дело поэзии, как и искусства вообще, – не в том, чтобы «украшать действительность приятными вымыслами живого воображения», как говорится в старинных эстетиках, а в том, чтобы воплощать в ощутительных образах тот самый высший смысл жизни, которому философ дает определение в разумных понятиях.
<...> Художественному чувству непосредственно открывается в форме ощутительной красоты то же совершенное содержание бытия, которое философией добывается как истина мышления, а нравственной деятельности дает о себе знать как безусловное требование совести и долга. Это только различные стороны или сферы одного и того же.
Между ними нельзя провести разделения, и еще менее могут они противоречить друг другу»
Источник: https://iphras.ru/uplfile/root/biblio/2007/Poezia_1.pdf
Поэты вне Времени
Он душу мою бередил...
А мимо коллега, уходящий незримо,
Октаву на звуке души, приглушил!
Он, людям, видимый и понятный,
Коллега-поэт, ушедший с ранья,
В Инете, фанаты, прочли об этом,
из строчек истории-возрождают Тебя...
Время сегодня такое странное:
Мы прошлое-на полоски стрижем.
И вы, поэты, как флаги-рядами,
Восстаете из прошлого-
В духовный, литературный фронт!
Почему вы, души, молодых и красивых,
Такие легкие и под небеса!?
А люди влюбились в Вас памятью длинной,
Когда вы сломали их покой навсегда...
Наливаю рюмку, глотаю: "Горько!,
За вас, кто душу свою не менял!"
По TV аккордом играет гитарист вольно,
Единение звука, а капля воды, в накал.
Спрашиваю у того, кто рядом:
"Как вам живется, поэты-друзья?"
И тени толпятся под потолком ладным,
Полночь. Свет. Мошкара у огня!
Говорят знаками:"...Вслушайся в утро,
Не нужно печали и сердце рвать,
Музыку слушай в стиле блюз, рока,
Такая с умом, для души-благодать!
Вы-ушли, мы-остались, а после-точка!
Не стоит грустить в одного и рыдать,
нужно найти в обществе-строчку,
Новых поэтов растить, учить понимать!
Воспитать, как Вы: дерзких и честных,
Тех, кто к братству, в дальнейшем пойдет,
Того, что не сделали Вы на Планете,
Духовность и счастье пустить в оборот!
Не нужно наркотиков, крика и шума,
И пьяных баталий, где брали Вы Дух,
Сейчас все другое: чтоб дети-рядом,
Место-за дружбой, где Дом-уют...
Вы рвали струны и бились об стены,
Вы пускали Планет оборот, с нуля...
Здесь же, за души-деритесь необыкновенно,
Коллективом и слогом - рули, ЛЮБЯ!
Бедные, бедные Ваши дети...
Страдали родители, любимые плакали!
А Вы, уходили с Земли необыкновенно,
Думая, что сгорая, Свет прольёте-заново!
Вы смогли Время определить для поколений,
Но история- в сути подкачала...
Умирали за дело! Здесь-потомки Вас почитают,
А когда-то и ненавидели, скрепя зубами!"
- - - - - - - - - - - -
Я согласна с вами, друзья-поэты,
Время сегодня увы, ментально...
То, что было когда-то странным,
Сегодня Всем кажется радостным и
Единственно-первозданным!
